Category: транспорт

Category was added automatically. Read all entries about "транспорт".

Песьня

Любовь прошла как скорый поезд Из Ленинграда в Геленджик А я стою в дожде по пояс И вслед глазами только вжик! Он удаляется по рельсам Как жизнь моя и вкривь, и вкось А я как в фильме Новосельцев Усы ершом и ноги врозь. Стою окутанный дымами Из ресторанного котла А где-то там едят хинкали Бычки кидают из окна. Но я-то тут, а не в вагоне Стою, рубаху теребя. И сердце как гармошка стонет Прожить не можно не любя.

(no subject)

Чудище обло, озорно, стозевно и лаяй (с)

И кусай.

Вышел в первый день рабочий,
На дворе темным-темно.
Да, работать между прочим,
Вообще не западло.

И морозец между делом
Хвать! Хватает за штаны
Я зеваю львиным зевом,
И смотрю на стороны.

Тут и там бегут с разбегу,
Прямо вот в автобусы.
Из-под пят кидают снегом
На лицо и волосы.

А потом в метро ныряют,
Жижей брызгаются ввысь.
И локтями в бок пихают,
Рожей скосоротившись.

День рабочий, что поделать
Не бухти и не скули.
Час потехе, время - делу.
Так поршнями шевели!

Разожрались холодцами,
Да салата тазиком.
А теперь в вагон не влезешь,
Чтоб вам повылазило.

Хорошо бы быть Гвидоном-
То пчелой, то мухою.
И смотреть из-под плафона,
Как там трутся брюхами.

Вечером пришел с работы,
Мокрый и раскатанный.
Три денька, а там суббота,
Выдюжу! Не сахарный!

(no subject)

Сосед несет из магазина завернутый в целлофан цветок в горшке - радость для жены, гордость для мужа.
Согревает его  дымом от приклеенной в углу рта сигареты.
Усталые кассирши в магазине украшены серебристым дождиком, но праздника не чувствуется.
Не грустно, а скорее досадно, будто купил мандарины, а они оказались с косточками.
Не помогают ни огоньки гирлянд в одиноких окнах серых домов, ни наряженная на конечной остановке автобуса елка.
Вокруг нее уныло шляется насмерть закутанная малышня и бьет друг друга по голове пластмассовыми красными и желтыми лопатками. Родители смотрят безучастно и грызут семечки, сплевывая шелуху голубям. Рядом стоят санки, коляски и пивные банки.
Прохожие месят снежную кашу, увязая в ней по щиколотки.
Электрички летят мимо станции в снежном вихре, пронося мимо чьи-то чужие жизни.
Раньше всегда казалось, что более счастливые.
Автомобилисты во дворе уныло возят щетками по сугробам на машинах, вяло переговариваются.
Горошек закуплен, а искусственная елка отмыта от гаражной пыли.
Я уже не помню, когда перестал делать снег из ваты и когда последний раз ставил под елку Деда Мороза с отклеившимся большим пальцем на бумажной варежке.
Огоньков на самой старой семейной гирлянде со свечками с каждым годом становится все меньше.

(no subject)

Терпеть не могу, когда в мои добрые дела лезут своими грязными лапами. Утренняя электричка опоздала сегодня на полчаса. Соответственно, народ на платформе был встревожен и слегка не в себе. Понятно, пятница, конец недели, расшатанные нервы. В итоге подошедший транспорт брали штурмом как Зимний. В тамбуре мужик, уносимый от дверей потоком курток и сумок, говорил надрывно, на манер героини в "Рабе любви": "Что же вы как звери-то?".
Протиснулся в середину вагона, наступая на ноги с дежурным "извиняюсь, искуплю кровью". Тут на следующей станции освобождается место прямо перед моим носом. Огляделся вокруг и вижу, что стоит бабулька худая да убогая от меня через двух мужиков. Я сидор скинул с плеч, поставил на сидение и машу ей:
- Садитесь, пожалуйста.
Только она начинает тихонько подскребаться, протискивая свою утлую жопку, как тут один из мужиков - пудов на шесть хряк с туристическим рюкзаком, набитым под завязку - оттирает меня и плюхается на место. Достает учебник греческого! и начинает разматывать наушники, надевать очки и копаться в своем ридикюле.
Я рот открыл, закрыл, потом опять открыл:
- Ну, ты - говорю. -  кабан Геродот, мать твою. Освободи место. Дай бабуля сядет.
- Черта с два. - отвечает. - У меня ноги больные.
- Сейчас ты весь больной станешь, античный мой.
Бабуля начинает пятиться со словами:
- Сынок, я на следующей выхожу, не надо.
- Так, мать. А ну, стоять! Греби сюда.
В вагоне пахнет предвкушением скандала. Мужики из тамбура орут:
- Пропиши ему в сковороду. Ишь, расселся, сволота!
Самый маленький из них, от которого из-за плеч пассажиров виден только козырек кожаной кепки, надрывается:
- Граждане! Пропустите меня туда! Я ему, козлу, щас выпишу бюлютень
Грек молча поднимается и идет на выход, попутно складывая в рюкзак барахло.
Бабка садится, но на следующей станции все-таки выходит.

(no subject)

Это было лето закатов. Багряных, рваных. Не помню, чтобы другие лета были такими. Может, просто не обращал на них внимания. Просто спешил. Носил темные очки. Просто смотрел под ноги и думал о какой-нибудь ерунде, которой в голове полно каждый день. Смотрел вверх, только чтобы поискать тучи. Но этим летом я смотрел в небо, с трудом разгибая шею. С удивлением отметил, что стало тяжело долго стоять с запрокинутой головой. Но оно того стоит, поверьте. Не надо никаких слов - ни простых, ни сложных. Их и так слишком много, слишком не по делу, слишком напрасно. А небо - оно всегда небо. Оно смотрит на тебя, как ты смотришь в окно электрички. Мимо тебя проносятся деревья и станции, а оно смотрит как проходит твоя жизнь. Оно видело тебя маленьким, видит тебя взрослым и оно будет продолжать смотреть на остальных, когда ты сойдешь на своей конечной станции... А закаты этим летом были великолепны.

(no subject)

В молодости я был тем еще упырём. Хотя хорошо маскировался под приличного человека. У меня был бело-зеленый свитер «Boys» с летящим желтым орлом и югославские коричневые полусапожки. Но в техникум я носил овчинный крытый полушубок железнодорожника, застегнутую до последней пуговицы рубашку и штаны в рубчик с начесом. И конечно же, венец творения и апофеоз стиля — кроличья ушанка, хотя, судя по длине меха, при жизни это был скорее высокогорный як. От долгой носки на том месте, где шапка соприкасалась с шеей, вытерлась проплешина и можно было разглядеть странно черную кожу убиенного кролика.

Успех у девушек ко мне пришел вместе с первой китайской кожаной курткой, которую мне купили на восемнадцатилетие. Она нестерпимо пахла свежими резиновыми сапогами, причем запах не выветрился за все те годы, пока я ее таскал на себе. Не помогли ни литры парфюма, ни бесчисленные вытертые стенки тамбуров в электричках. Я декламировал девушкам то, что считал стихами  собственного сочинения, попахивая резиной, поскрипывая рукавами и романтически запрокидывая голову в небо. Но серьезная любовь случилась только через год, когда мне подарили искусственную стриженую норковую шапку с фальшивыми ушами. Она так плотно садилась на череп, что между ней и головой нельзя было просунуть даже лист бумаги, не говоря уже об ушах (моих, а не шапки). Но что такое отмороженные уши в девятнадцать, когда на тебе норка?

Collapse )

(no subject)

Неспешно ехал на машине по узкой дороге, проходящей мимо дачных участков. Погода хорошая. Открыл окно, выставил руку. Набираю полную ладонь прохладного ветра. Тени от деревьев шевелятся на асфальте, шуршат колеса.

На обочине стоит парень со старым псом на поводке. Видимо, хочет перейти дорогу — суетится, крутит головой, рыскает глазами по сторонам. То и дело дергает и натягивает поводок. 

Пес спокойно стоит, понуро опустив голову. Никуда не спешит и зевает, вываливая язык до земли. В очередной раз раскрыв пасть и до слез зевнув, покачивает головой, как бы говоря:«Эк меня чуть напополам не порвало-то. А тут еще этот дуропляс на кадык давит»...

Морозное октябрьское утро. Грязь за ночь смерзлась комьями. Выйдя из душных сеней на улицу, пьешь воздух как воду. Наперебой кричат петухи, особенно старается соседский, хрипатый. Он никогда не может вытянуть последнюю ноту и захлебывается. По реке слышен «тук-тук, тук-тук» далекого поезда.  Бабушка сидит на чурбаке возле дома в чистой телогрейке, пуховом платке и валенках. Рядом прислонена палка с фигурно вырезанной корой — клеточки и кольца. Руки ее, которыми она теребит край застиранного фартука, изломаны тяжелой работой и, как корзина ивовыми прутьями, плотно переплетены венами. 

Collapse )

(no subject)

Восхищаюсь людьми предусмотрительными.
Такие люди не выйдут из дома без складного ножа, ложки, фонарика, запаса воды и еды.
Если у них в руках телефон, значит где-то есть и запасной аккумулятор.
Всегда наготове влажные салфетки.
Термос - это святое.
У самых предусмотрительных есть даже та вещь, которой нет ни у кого - штопор.
Не удивлюсь, если кто-то из них носит с собой походную пенку.
Просто так, на случай ночевки в городских джунглях.
У них всегда есть, чем прикурить.
Если внезапно сразила головная боль, у них найдется таблетка.
Они могут наложить шину на перелом, запустить сердце и восстановить дыхание.
Их всегда можно опознать по объемистым рюкзакам за плечами.
Сегодня один из них ехал в автобусе.
Выглядел соответственно - штаны и жилет а-ля Вассерман, увесистый рюкзак.
Посматривал гордо по сторонам, когда ему кто-то позвонил.
Он сказал: "Да, конечно". И полез в один из карманов.
Нет, это надо было видеть.
На лице его моментально проступило выражение ужаса.
- Я перезвоню. - Прошелестел он в трубку онемевшими губами.
Дальше началась цыганочка с выходом.
Для правдоподобия ему надо было сначала откинуть голову назад, взъерошить шевелюру и пройтись гоголем пару кругов, растопырив руки в стороны.
Но он начал сразу с основного движения - начиная от плеч, стал хлопать себя по многочисленным карманам, постепенно ускоряясь.
"Па-па-па-па-пам! Па-па-па-па-там! Туру-ру-ру-ру-ру-ру! Ходи, милАй! Давай, курчавенькОй!" - почему-то крутилось у меня в голове.
Прошлепав себя с головы до ног, он не сделал обязательных пары завершающих аккордов ладонями по полу.
Продышавшись на манер водолаза, он нырнул как в Марианскую впадину в свой рюкзак.
Автобус с интересом ждал, глядя на его нижнюю половину, так как верхняя до пояса ушла в недра.
Внутри рюкзака что-то гремело, шелестело, звякало, слышалось глухое "бу-бу-бу" и что-то непечатное.
Пару раз он выныривал, чтобы хлебнуть воздуха и снова уходил в глубину.
Наконец он показался на поверхности - сияющий и лиловый с натуги.
Набрал кому-то:
- Что? Нет, не искал ничего! Конечно! - Вертел он в руках два ключа на кольце. -У меня ничего не теряется, сам знаешь. Все своё ношу с собой! - И он счастливо засмеялся.

(no subject)

Он медленно шел по одной из улочек со старыми домами, выкрашенными  в мокро-желтый цвет, с отвалившейся кое-где штукатуркой, обнажающей перекрестья дранки.
Рассохшиеся окошки с облупившейся белой краской, похожей на рыбью чешую, были закрыты.
Пахло поздним маем - листвой, сырой пылью, теплым асфальтом.
День был солнечным, но не жарким. Ветерок весело гнал по улице какие-то бумажки и мелкий мусор. Без всякой мысли он поднял глаза вверх и остановился, вдруг замерев.
Ослепительно-синий, без малейшего облачка квадрат неба взрезал носом угол дома, на четвертом последнем этаже которого было открыто окно, где трепыхалась парусом белая тюлевая занавеска.
Мир вокруг пропал. Вокруг не было ни трамваев, ни спешащих людей, задевающих его локтями, ни дел, по которым он шел, ни мыслей, которые крутились забытой детской юлой в голове.
Не было больше ничего - только небо, желтый форштевень дома, занавеска и уходящие на крышу провода, будто ванты неведомого корабля.
Он никогда не был на море, но вдруг он почувствовал его запах, его бесконечность.
На короткий миг он почувствовал счастье.
Именно счастье.
Светлое и легкое как эта занавеска на ветру.
Он постоял еще немного и пошел дальше, улыбаясь неизвестно чему.

Полгода


Реки  как и время не текут вспять. Даже река Лета Саши Соколова, теряясь среди одуванчиковых берегов, никогда не меняет своего течения  - от и до. Хоть черпай ее кружкой, хоть собирай в авоську. Меняют цвет берега, мочат в ней свои синие подолы облака, шепчут о чем-то каменистые перекаты.
С сентября прошло уже полгода. Не быстро и не медленно, а как обычно незаметно. Изменилось ли что-то? Наверное. Событий в жизни предостаточно - как пыли в ковре, но они такие же мелкие, незначительные, не вспоминающиеся. Добавляют только тяжести прожитому, затрудняют дыхание. Так же стучат эхом поезда на нашей станции, так же пахнет мокрый асфальт, так же мерзнет за стеклом градусник. Утаптываются дорожки в лесу, скрипит половица в коридоре.
По ночам в доме тише, чем обычно - никто не кашляет на кухне, не возится у двери, звеня ключами. Выходя по ночам попить, не вижу светлячка сигареты, равномерно очерчивающей дугу между вдохом и выдохом. 
Сейчас март, но твой нынешний дом укрыт метровыми сугробами. Вечно ветренное поле и одинокие вороны на низких деревьях. Боли нет - только ветер, пахнущий весной и замерзшая калитка ограды. Ты спрашиваешь про память? Память - это не фотокарточки, не письма, не милые безделушки или оставшаяся после тебя рубашка. Память не нуждается в костылях. Это что-то не в голове, но где-то под сердцем или даже в нем самом...
Твои тапочки в коридоре, на своем обыкновенном месте. Обуешь, когда вернешься. Или когда вернемся мы.
Мы обязательно поедем в Берёзы, Саша.